Я уселся напротив них. У меня было неприятное чувство, будто я предстал перед судом. Вскоре мне стало ясно, что нечто подобное и имеет место.

Голдейн руководил Дворцом бокса. Это был, как вы уже Догадались, первоклассный умелец заколачивать монету. Уж он-то не окончит свои дни нищим слепцом, а сплющенным носом бог наградил его от рождения.

— Ладно, — пробормотал он, — поговорите с ним, Бодо…

Бодони мне улыбнулся. Когда он улыбался, его лицо словно разламывалось пополам. Волосы у него были редкие, черные, прилизанные. А одевался он, как угольщик по выходным, с водой же имел дело, лишь когда до него долетали брызги моего душа.

— Ведь ты всегда доверял мне, Боб?

— Еще как!

— Я никогда не заставлял тебя участвовать в грязных делах, а?

— Нет, Бодо, никогда…

Он, погрустнев, замолчал.

— К чему вы об этом? — с трудом выговорил я.

Я чувствовал, что сейчас он преподнесет мне какую-то гадость. Секунду он пребывал в нерешительности и наконец выдал:

— Сколько тебе лет, Боб?

Я подскочил на месте и подался вперед, чтоб лучше их видеть, и того, и другого. Бодони, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке; Голдейн изображал полное безразличие.

— Вот, значит, о чем речь? — выдохнул я.

— Да, Боб, об этом!

— Вы полагаете, что скоро мне придется повесить перчатки на гвоздь?

Я сжал кулаки и встал в стойку. Я чувствовал себя сильным, более того — непобедимым.

— Взгляните-ка на парня! — сказал я.

Голдейн постучал ладонью по письменному столу.

— От вас не требуется паясничать, Тражо, от вас требуется назвать свой возраст…

Это меня успокоило.

— Будто вы не знаете. Мне тридцать четыре года, и все зубы у меня свои!

Однако он был слишком глуп, чтобы понять мой намек. Все, что он в жизни умел, это зарабатывать деньги и, если б мог, выражался бы одними цифрами.