— Да, — сказал Бодо, — тебе тридцать четыре года, Боб… Это прекрасный возраст для боксера…

— Согласен, мне скоро пора в отставку, но еще года два я выдержу без труда. Возьмите Робинсона…

Мой менеджер погасил окурок в пепельнице из толстенного, словно льдина, хрусталя.

— Всегда во всем находят на кого сослаться, Боб, только, видишь ли, один выдающийся пример никогда еще не отражал истинного положения вещей.

— И что это должно означать?

— Что твоя песенка спета! Прости за грубость, но в твоем ремесле умеют держать удары…

У меня в голове эхом отдались два слога, словно камень бросили в колодец. СПЕ-ТА! СПЕ-ТА!

Он шутит надо мной, этого не может быть…

— Вы мелете вздор, Бодо, я в прекрасной форме, как никогда! Если потребуется, кулаками разнесу собор Парижской богоматери!

— Собор — может быть, — заявил Голдейн, — но известных мне типов, жаждущих бросить вам вызов, — вряд ли!

Такого, честно говоря, я не ожидал.

Мной овладел гнев. В точности как на ринге, стоило мне пропустить удар.

Вообще-то я парень спокойный, но иногда достаточно одного коварного удара или слова, сказанного наперекор, чтобы вывести меня из себя. Все важные матчи я выигрывал после того, как пропускал короткий боковой в висок: это мое слабое место.

— Ладно, скажите лучше, что вам надоела моя физиономия, Голдейн, но к подобным доводам не прибегайте. Я не из тех, кто блефует, и за свою карьеру я это доказал. Случалось, был не в форме, и сам говорил об этом Бодо. Разве не так, Бодо?

Он в задумчивости кивнул.

— Если б я почувствовал, что сдаю, Голдейн, я бы первый сказал вам. Совсем наоборот. Я свеж как огурчик! И могу это доказать! Я никого не боюсь… Ну-ка, давайте сюда этих храбрецов, желающих бросить мне вызов, я покажу им где раки зимуют!..