— Вовсе нет, но ты, по-моему, сегодня какой-то странный.

— Будешь странным, если тебе объявят, что ты годишься теперь только на то, чтоб сидеть в шлепанцах да почитывать журнал «Французский охотник», скажешь, нет?

— В таком случае…

— Что ты думаешь о крошке Андриксе?

Он снова надел очки.

— Ах, вот где отличный боксер, Боб!

— Ты веришь в него?

На все сто. Он, если не будет дураком, очень скоро сколотит состояние.

Думаешь, он покрепче меня?

— О, нет!..

Слышать это — бальзам для моего раненого самолюбия.

Он не крепче, но быстрее. И резче в атаке…

Теперь я был вполне осведомлен. Знал, что думает общественность о моих конкурентах и… обо мне самом.

Спасибо, Жереми…

Я схватил стакан с водой. Со дна весело поднимались пузырьки. Хватит с меня минеральной!.. В конце концов, в моем прощании с боксом есть свои прелести. Уже по меньшей мере лет десять, как я мечтаю слопать цыпленка, приготовленного в вине!

Боксер по-прежнему не шевелился.

— …Три!… — отрывисто произнес рефери.

Я вернулся домой в Монфор-л’Амори за рулем своего английского кроваво-красного автомобиля с открывающимся верхом. Я ненавижу этот цвет, но на таком выборе настоял Бодони. Поскольку Катрин, разумеется, разделяла мои чувства, он изложил ей свою замечательную теорию.

— Дети мои, в нашем обществе существуют так называемые условности. В соответствии с ними преуспевшие боксеры безвкусно одеваются и разъезжают в немыслимых автомобилях, придется через это пройти — надо уважить публику…

Мы сдались…

Я испытывал необходимость поскорей увидеть Кати. Как наказанный в классе школьник торопится домой, чтобы выплакаться на груди у матери. Но Катрин, в сущности, и была мне немножко мамой…

У нас с Кати интересно все вышло. Красивая история… В ту пору я только делал свои первые шаги и работал на заводе. Воспитание я получил в доме для сирот, и все, чему меня там научили, это делать деревянные бобины и класть брюки под матрац, чтоб получилась «стрелка». Если не считать этого, я вышел из приюта дремучим невеждой!